Мемуары Розовой-Теряевой

В марте 2018 года в «Одноклассниках» я получил сообщение от Александры Бицуковой из Москвы, которая сообщила, что она является представителем дворянского рода Корсаковых из усадьбы Ивановское прихода Покровской на р. Удгоде церкви Буйского уезда.
Её прабабушка Розова (в девичестве Теряева) Анна Владимировна была внучкой Корсакова Ивана Матвеевича, владевшая усадьбой Слон (сегодня урочище Красный Слон) Любимской уезда. Похоронен Корсаков И.М. у Покровской на р. Удгоде церкви.
В 1974 году Розова (Теряева) А.В. написала воспоминания о своей семье, о своей жизни, о времени, в котором она жила. Это замечательный памятник своему древнему роду и уникальный источник знаний для нас о нашей малой родине.  А.А. Смирнов.

Теряева Анна Владимировна. 1908 г.

Воспоминания Розовой – Теряевой Анны Владимировны, внучки дворянина Корсакова Ивана Матвеевича.

Москва – 1974 год.

Моя бабушка, Теряева Анна Андреевна, крепостная крестьянка. По словам моей матери, необычно умная и добрая женщина. Домашнее хозяйство она вела сама, а для полевых работ был управляющий из крепостных же. Дедушка фактически хозяйство не вел.

Детей у них было 16 человек, но почти все умерли в детском возрасте и один 16 – ти лет. А двое: мой отец Теряев Владимир Иванович (1838) и тетка моя Теряева Анастасия Ивановна (1836) дожили до старости.

Когда было отменено крепостное право, то ни один человек из дворовых не ушел, и все остались на старых местах.

Отец мой окончил городское училище и уехал в Петербург, где он был одним из организаторов таможенной артели. Там он женился и овдовел. Детей не было. Дедушка стал просить папу остаться в Слону. Вот тогда мой папа женился во второй раз на Знаменской Анне Ивановне, дочери дьякона из захудалого села Сретение Солигаличского уезда Костромской губернии.

Отец матери дьякон Иван Максимович Знаменский и жена его Надежда Васильевна. Семья у них была большая – 8 человек, хозяйство плохое. Все братья дедушки Соловьевы, а он один Знаменский. Это получилось так. У его отца Максима Соловьева, дьякона села Знаменское было много детей, а Иван младший. Когда маленький Иван пешком пришел в Галич поступать в духовное училище, то учитель его спросил: «Как твоя фамилия?» Мальчик испугался и молчал. Другие дети закричали: «Он Знаменский, из села Знаменское». Так учитель и записал его Знаменским.

Из 8 детей мама была самая маленькая, после смерти матери она осталась 9 лет. Уже в это время ей приходилось помогать по хозяйству, носила дрова и складывала их в печь, подставляла табуретку, загоняла корову в хлев, давала ей траву, и,  вылезая из подворотни, бежала на поле помогать сестрам и отцу таскать снопы, и делала другую работу по дому. Постепенно сестры выходили замуж, и когда ей исполнилось 16 лет, уже все хозяйство легло на ее плечи. Зимой в свободное время от хозяйства шила руками платья по 20 копеек за штуку. Платья были с оборками.

Старшая сестра, Александра Ивановна, вышла замуж за фельдшера Иванова Степана Ивановича в Солигаличе, Марья Ивановна за кузнеца Кавезина, тоже в Солигаличе, Варвара Ивановна за маляра Андреева Алексея Кузьмича, после смерти мужа переехала к нам в Малавино. Братья мамы. Александр Иванович был дьяконом в селе Солда Солигаличского уезда (сын Володя Знаменский, учитель в Мальгино Юрьевецкого  р-она Ивановской области).

Владимир Иванович, фельдшер в Буе, потом г. Любиме (его дети тетя Нина, Леня и Павел)

Братья: Николай работал в Сибири почтовым чиновником, Павел в Западном крае.

После смерти отца мама (21-го года) переехала в Буй к брату, где и жила до замужества. Замуж она вышла, не зная жениха, видела 1 раз, а брат ее сказал: «Вот тебе жених, человек он хороший, из хорошей семьи, не беда, что старше». Папе было 48 лет, а маме 27.

Поплакала, как мама говорила, да и согласилась. Поженились и поехали в Петербург, но маме жизнь в городе не нравилась и они переехали к дедушке в Слон. Дедушка был очень рад, что маме город не понравился и купил для папы дом в Малавино и 40 десятин земли, но поставил условием, что до его смерти в Малавино не переедут. Братья дедушки от него, как имевшего связь с декабристами и бывшего под надзором отказались, а от Слона не отказались, а потому дедушка для папы и купил Малавино (от Слона до Малавино 1 верста).

Теряева Анастасия Ивановна, моя тетушка. Помогала матери по хозяйству в Слону, была необыкновенно аккуратная, прекрасная рукодельница, признавала шитье только руками, кружева вязала продольные, т.е. такие, где была левая и правая сторона.

Была одно время у брата в Петербурге и решила выйти замуж, но перед свадьбой узнала, что у жениха есть жена и ребенок (неофициальная семья). Тетя отказала жениху: «Не хочу, чтобы из-за меня страдал ребенок». И с тех пор считала, что все мужчины обманщики. И, не смотря на 40 предложений, замуж не вышла. Жила в Слону с племянницей дедушки (Фаиной Александровной). Я в 8-10 летнем возрасте часто по неделям гостила у них, научилась вязать чулки и раскладывать пасьянс. А когда Слон родственники продали, и Фаина Александровна умерла, тетя переехала к нам в Малавино, где жила до смерти (она умерла 68 лет в 1904 году).

Живя в Малавино, тетя лечила окружающих крестьян. Весной с первыми пароходами она из Костромы получала из аптеки Прокопенко медикаменты. Арника, йод, английская соль, александрийский лист, мушки, мази, вазелин целыми ведерками. Мы, дети, с этими ведерками ходили ловить рыбу. Употребляла пластыри, при начинающих нарывах делала медовые колобки, глаза лечила – снимала бельмо прованским маслом. Это я узнала уже после смерти тети, когда пришел старик из Владимирской губернии, чтобы она сняла бельмо со второго глаза, а тот глаз, с которого она снимала, смотрел хорошо. Я в это время уже была студенткой медичкой и очень сожалела, что я медичка не могу сделать того, что делала тетя, не имея медобразования. Промывала она раны и глаза мартовской водой – эта вода добывалась так: в марте, когда шел снег, тетя и мы, дети, выходили на улицу с тарелками и ловили снег, когда тарелка покрывалась снегом, входили в дом, снег таял, и мы стряхивали воду, и снова с этими тарелками выходили на улицу, и вновь набирали уже полные тарелки, потом снег приносили домой, и, по мере оттаивания, сливали в бутылки. И эта вода стояла годами, не портясь.

Еще интересно тетя делала от кашля капли, очень вкусные, напоминали капли датского короля. Бралась большая редька, делался из нее стакан и в него пережигали на восковой свечке сахар. Потом этот стакан ставился на вьюшки в печку на ночь, утром в стакане образовывался сок, давали ему остыть, снимали попавший от свечки воск, и давали чайными ложками пить, кашель проходил очень быстро.

В 1885 году папа совсем покинул Петербург и поселился в Слону, ведя канцелярские дела по Слону. Дедушка и бабушка уже были старые. В 1885 году (4 сентября (17/IX) родился Ваня. 3/VIII – 1887 года родилась я.

В Малавино жила тетя Варя. Папа там бывал только изредка. У тети Вари было три мальчика: Саша, Коля и Алеша. Алеша мне ровесник, Коля – Ване, а Саша старше.

Итак, папа и мама жили на два фронта: устраивали Малавино, приводили в порядок дом, сад, огород. Дом пришлось ремонтировать, т.к. в нем нельзя было жить – текло, было холодно и т.д.

Вскоре умерла бабушка, и маме пришлось ухаживать еще и за дедушкой, который уже не вставал с постели.

Появился у мамы еще сынишка Коля. В 1890 году умер дедушка, и мы переехали в Малавино. Тетя осталась в Слону с племянницей дедушки – Фаиной Александровной.

Теперь в нашем распоряжении был дом, и мы дети с удовольствием бегали в лошадки по всему дому. При доме был сад, чего не было в Слону. Были две большие липовые аллеи и две пихтовые. Там нам было раздолье. Мама вела хозяйство домашнее, папа и тетя Варя полевое.

Мы подрастали. Саша, Коля и Ваня пошли в школу, школа была у Покрова, в 7 верстах. Их увозили в понедельник и привозили в субботу. В субботу мы вечера проводили очень весело — из брюквы вырезали разные фигурки, что-нибудь клеили, читали букварь. А в воскресенье я забирала букварь и залезала под кровать и там как-то училась. Мне было 6 лет, когда неожиданно обнаружили, что я уже читаю любую книгу. Писать я тоже начала сама дома. В школу меня не отдали. Папа научил считать на счетах и первым правилам арифметики. Главным образом, я училась шить, вышивать и вязать крючком. Мальчики тети Вари кончили школу и их отдали в «мальчики», Сашу в Москву, и он погиб на Ходынке во время коронации Николая II, Колю в Сумы Харьковской губернии. Впоследствии он был хорошим маляром – росписи, а потом женился на савиновской девушке и поселился в Савинове. Алеша был в Петербурге, там женился, умер, семьи не осталось.

Ваня после школы пошел учиться в городское училище и жил у дяди Володи Знаменского в Любиме. Дома была я, Коля и еще двое маленьких братьев – Генаша и Костя. Очень хорошие и интересные мальчишки. Генаша изящный, тоненький, очень смышлёный, Костя крупный. Оба умерли от дифтерии.

В 1900 году я поступила в Нерехтскую прогимназию. Подготовилась в прогимназию я сама, перейдя во 2-ой класс, подготовила Колю во 2-ой класс министерской школы в Молвитине, а потом в Костроме в гимназию. Папа очень тяжело перенес смерть малышей, да зимой и мы все уехали.

У папы обострились боли в животе, сначала ему поставили диагноз язва желудка, а потом рак. Последние 2 года он почти не вставал с постели. 12/VII 1902 г. папа умер.

Ваня в это время был учителем в Контееве Буйский уезд Костромской губернии. Тетя Варя от хозяйства отошла, и маме пришлось все хозяйство вести одной.

Летом Ваня и Коля работали в поле, я в саду и обшивала семью. Летом к нам приезжали на каникулы Вася Знаменский, Саша и Нина Знаменские, Шура Иванова – это все двоюродные братья и сестры. Впервые на папины похороны приезжали братья Соловьевы Леня и Саша, это уже троюродные наши братья.

Мы все были заняты делами до 6 часов вечера, а потом обычно шли на р. Кострому и катались на лодке.

В это время расширились наши знакомства. Слон купили Булдаковы, и Наташа стала учиться тоже в Нерехте в одном со мной классе.

Ване пришлось бросить учительство и заняться хозяйством.

Да, я забыла. В раннем детстве у нас были сверстники Марковы (усадьба Ивановское) Миша и Гуля, но потом Миша поступил в Морской корпус (дед его был адмирал Перелёшин П.А.) и он уехал в Петербург.

Я все время в Нерехте с 1 – го по 7 класс жила в пансионе при самой гимназии. На лето и Рождественские каникулы приезжала домой. В 1907 году закончила 7 класс гимназии с золотой медалью, а 8 класс еще не был открыт. Ведь это была прогимназия, постепенно она становилась гимназией. Наш класс был первый. И я перешла в Григоровскую гимназию в Костроме. Жила на квартире с Верой Бухариной.

1908 году весной окончила гимназию.

Впервые праздновали «первое мая», т.е. наша группа в этот день не пошла в гимназию, а поехали на лодках по Волге и пели революционные песни. На нашем языке это называлось «зеленить». Одна из любимых наших песен была «Наш Ипатий святой». Боялись, что нас исключат из гимназии, но все обошлось благополучно, только я оказалась на подозрении у губернатора – это узнала, когда была уже учительницей.

Лето 1908 года было беспокойное – подала заявление на медицинский факультет Московских высших женских курсов, бывших Герье. Аттестат у меня был круглые пятерки, золотая медаль, 8 классов (он был не обязателен) и 2 специальности: русский и математика в 8 классе, знание французского языка, но, тем не менее, уверенности в том, что примут не было. Одновременно подала на всякий случай заявление и в земскую школу. И…я не была принята в число слушательниц, так как приемный балл был 6,3, а у меня выходил 5,7 (считалось 8 классов, золотая медаль, специальности, французский язык – все это дало 0,7 балла) – и я стала учительницей в Покровском, что на Удгоде в земской школе. От заведования я, конечно, отказалась. Было нас 3 учительницы. Встретили меня довольно холодно, т.к. у меня было законченное среднее образование, а у них его не было. Я сразу же их успокоила, что на заведование я не претендую, о чем уже поставила в известность в уезде.

У меня был 1 класс, 56 учеников с возрастом от 8 лет до 12 включительно. Школа обслуживала район с радиусом до 8 км. Конечно, дети не могли ежедневно ходить в школу. Много детей жило в школе всю неделю. Помимо классов, была комната, где были сделаны нары, на которых дети и спали. Школа была каменная, 2-х этажная, вверху было 3 класса и комната заведующей, а внизу кухня, 2 комнаты учительниц, так называемая детская спальня и раздевалка. Дети питались всухомятку, спали без одеял и подушек. Зинаида Васильевна, заведующая считала, что это так и должно быть, но единственное, что было хорошо, так это то, что она мне не мешала. В школе был «волшебный фонарь», я начала показывать для родителей «туманные картинки» по воскресениям, а в будни детям, которые жили в школе всю неделю. С детьми после уроков ходила гулять, играли в снежки. Благодаря этому я стала дружить с детьми и родителями. Родители стали приходить за советами по тем или иным вопросам, вплоть до того, как лучше покрыть дом, дранкой или «по – чухонски», и тогда мне приходилось туго, так как я сама — то плохо понимала по строительству. Приходилось сначала дипломатично расспрашивать самих же, ждавших от меня совета. По вопросам сельского хозяйства и клевероводства пригласила агронома. Он читал лекцию довольно хорошо, но, когда он пошел ко мне в комнату пить чай, оказалось, что слушатели из лекции мало что поняли, и мне пришлось встать к столу и начать беседу по лекции с вопросами и ответами. Вышло удачно. Каждый раз агроном читал, а я перечитывала. Даже у агронома это вошло в привычку – когда он читал лекции в соседних школах, то присылал лошадь за мной. Много смеялись, но польза была.

Ребята очень любили еще вечером, когда топились печки, я с ними сидела у печки, без света, ребята расспрашивали, что кому нравится, что самое хорошее. И один малыш Паша Лебедев из д. Русиново всегда говорил, что самое хорошее «как у нас на Пасху две лапши варят, одну мясную, другую молоковую» Ребята стали приносить продукты и сторожиха варила им суп или картошку.

Перед зимними каникулами мы поставили спектакль. Ребята очень хорошо готовились, волновались, конечно, а я вероятно больше их. На генеральную репетицию пригласили всех родителей, а на спектакль только учеников и гостей,  жертвователей (пришлось пойти по знакомым с подписным листом) и на собранные деньги купила французские булки,  пришлось за ним ехать за 25 верст, их заморозили, а во время спектакля разогрели в печке, и дети с такими довольными лицами ели эти булки, что я до сих пор помню их сияющие лица.

Но оказалось, что все это хорошее, по-моему, имело и другую сторону – пришел урядник накануне спектакля и сказал, что: «Надо разрешение от исправника». Пришлось ехать немедленно за 25 верст к исправнику за разрешением. Исправника в присутствии не оказалось, и я пошла к его дочери, Дине  Енютиной (мы учились в Нерехте). Он скоро пришел домой и прежде всего он мне сказал: « Что это Вы там, в школе разводите либерализм! Ведь Вами интересуется господин Веретенников» (Костромской губернатор).  Поговорили по душам. Разрешение на спектакль дал, но поставил условие, чтобы был на спектакле урядник, хотя бы как гость. Пришлось пригласить урядника.

На масленицу устроили елку. Целый месяц делала украшения, купив папиросной бумаги на 20 копеек. Елка была великолепная. И с моей легкой руки в следующем году стали делать и другие школы.

Весной 1909 года опять подала заявление на курсы, но уже на математический факультет.

Зарплата моя была 15 рублей, из них 20 коп. вычитали на эмиритуру (в счет пенсии учителей), а с 4/1-1909 г. всем земским учителям стали платить 30 руб., но деньги нам выдали разницу только в августе, так что я сразу получила 120 руб.

Мама не очень хотела, чтобы я ехала в Москву, тем более, что соседи старушки наши считали, что одна девушка и в Москве!!!

В августе получила извещение с курсов.  Принята. И вот я в Москве, курсистка 1 – го курса. Остановилась я у родственника – троюродного дяди, инспектора Министерства просвещения Московского округа Сергея Матвеевича Зегер. Первым моим спутником по Москве был Миша Потехин, кадет, учившийся в Московском кадетском корпусе и живший у дяди Сергея Матвеевича.

О Сергее Матвеевиче должно сказать, что был он исключительным человеком того времени. Образованный, строгий и требовательный к своим обязанностям. Хорошо знавший и понимающий человек. Хотевший и умевший со своих подчиненных (женские гимназии были в его ведомстве) не только требовать, но и помочь им лучше наладить работу. Вообще человек большой души. В это время Сергей Матвеевич был уже вдовый, и у него жила вдовая его сестра Надежда Матвеевна Потехина с Мишей и Лизой. Свою педагогическую деятельность он начал в г. Костроме учителем гимназии. Через несколько дней я все оформила на курсах и поселилась вместе с Шурой Архангельской на Грузинах.

Шура моя школьная программа, а теперь она поступила на курсы историко – филогигического факультета. И началась жизнь курсистки математического факультета.

Но было разрешение перехода на другие факультеты. И я через неделю перешла на факультет естествознания. Здесь было много предметов читались вместе и для медицинского, и для естественного отделений. Система обучения была свободное посещение лекций, а потому я и могла слушать лекции медицинского отделения.

Учиться было не трудно. Времени свободного оставалось немало. И я начала заниматься с учителем латинского языка.

Весной 1910 года я держала при 3-й мужской гимназии экзамены по латыни, физике и математике. Прибавив к заявлению данные о выдержанных экзаменах, я вновь подала заявление на медицинское отделение и была принята на 2 – й курс. Это лето я была в Малавине, как обычно помогая маме.

1910 – 11 учебный год. 2-ой курс медотделения. Я, наконец, добилась своей цели – «медичка». Добавочно (для заработка) изучила оспопрививание и массаж. Для души кружок рисования. Какие лекции! Химия неорганическая – Реформаторский, собирались три факультета: медицинский, естествознания, математический: электричество – Эйхенвольд, свет – Кравец, фитология растений – Строганов, гистология – Гарднер, анатомия человека – Зернов, прозектор – Алисов и др. Какие чудесные люди! Как много они нам давали.  Алисов мог заставить у себя работать отдельно каждый мускул. Так наглядно он нам показывал работу мускулатуры рук, под его руководством мы отрабатывали анатомию (работа над трупами).

Первое время работы по анатомии были очень трудные, даже кроме чая с хлебом, есть не могла несколько дней.

Этот год я жила в 7 –м Ростовском с Верой (Сибирячкой), она мало бывала дома, а потом после ареста соседок исчезла и совсем.

Этот год был репрессий министра просвещения Кассо. Многие профессора бросили Петербургский университет, потом перешли на наши курсы. Потом пошли забастовки в учебных заведениях. У нас забастовка была 1 1/2 месяца. У нас на курсах ввели полицию во время одного из митингов, но благодаря нашему директору Чаплыгину Сергею Алекс., очень умному и справедливому человеку, полиция тотчас же была выведена из здания курсов. Директор взял на себя ответственность, и, мы благодаря этому довели митинг до конца.

Во время забастовки были аресты. Наша квартира была три дня под арестом. Нас не выпускали никуда, приходящих к нам отводили в 3-е отделение. Причина этого была та, что 2-х из наших жиличек студенток засняли на Воробьевых горах с работником подполья. Были очень тревожные дни. Поймать удалось только приходящих в первый день, а дальше дамы нашего дома, гуляя с детьми, сидели на лавочке и шептали вслух друг другу при появлении чужого человека, что в кв. 17 полиция и благодаря этому никто не попался.

Весной после забастовки сдавали экзамены по анатомии. Занималась у Кати Хроновой. Я, Лена Макашина и Катя. Занимались и день, и ночь, спали тогда, когда уже нечего не понимали. Ложились мы с Леной на полу на медвежьей шкуре. Спали 2 часа и вновь занимались. Утром, кто убирал комнату, кто бежал в магазин, а третья мыла посуду.

Благодаря братьям Соловьевым я имела абонент в Большой театр. У нас была ложа в 4 ярусе. За сезон билет на каждого стоил 10 руб., давалось 20-ть опер – балетов. Я впервые была в опере и балете. Слушала Нежданову, Собинова, Шаляпина, Гукову (лучшая Татьяна), Петрову-Званцеву (знаменитая Кармен), балерины Коралли, Павлова!

В Малый театр дядя Серёжа брал ложу на премьеры. Смотрели Яблочкину, Ермолову, Южина.

Лекции в Политехническом. Однажды на лекции в прениях выступал Маяковский с приятелями (фамилии не помню), в байковых оранжевых фраках и с деревянными ложками в петлицах. Это было время – начало футуризма и кубизма среди художников. Были выставки «Бубновый валет», а у футуристов (Нина Гончарова, Бурляк) «Ослиный хвост».

Лето работала оспопрививательницей 1 месяц, а остальные, как обычно, шила на всю семью, цветы, варенье.

3-го июня 1911 г. Ваня женился на Лиде Агриколянской, учительнице с. Кониеево.  Это был последний год нашей сплоченной летней компании, а дальше как-то все разбрелись. Стали преобладать Лидины родственники Говорковы, Агриколянскик с Кореги, Контеевские и др.

Учебный год 1911-1912

 

3 курс. Я жила одна на Плющихе 32, Этот год заканчивали общеобразовательные дисциплины. Органическую химию читал проф. Зелинский Н.Я. – эти лекции были наслаждением, но, к сожалению, весной 1912 г. профессор переехал в Ленинград (Петербург) и вместо него стал читать лекции Смородинцев. Это уже были не лекции, а скука. Наташа Булдакова поступила на медкурсы Изаика (?)и Станкевича (генетики) и там я несколько раз слушала лекции Тимирязева К.А.

Абонемент в Большой театр был. Занятий было больше, театр посещать приходилось меньше.

Сосед по комнате был вольноопределяющийся, студент императорского технического училища, Виктор Иванович, фамилию не помню, очень милый увалень.

На зимние каникулы я уезжала домой. Наташа Булдакова выходила замуж, я ей в подарок взяла живые цветы и Виктор Иванович пошел и купил (конечно за мой счет) шерстяные чулки, в которые и завернули цветы. Довезла их благополучно, хотя от ст. Пречистое ехала 20 км. до Любима, а там еще 30 уже на своих лошадях.

Когда я вернулась после каникул в Москву, то однажды, собираясь в театр, задержалась в коридоре. В это время хозяйка квартиры разговаривала с каким-то солдатом и бросила фразу «вот и соседка у вас хорошая барыня», на что этот военный ответил «это еще посмотрим».

Через несколько дней этот военный поселился в комнате с Виктором Ивановичем. Это оказался тоже вольноопределяющийся студент с.-х. академии Петровки (теперь ТСХА) Розов Лев Парменович.

Виктор Иванович у меня бывал, а я у них, конечно нет. Виктор Иванович пришел пригласить меня к ним пить чай, отпраздновать новоселье товарища. Я вспомнила фразу этого товарища и категорически отказалась, сказав, что к незнакомым не хожу, а тем более к нахалам.

Месяца через 2 у меня в комнате домработница зажгла лампу и принесла чай, а я в это время была у хозяйки (она портниха, шила мне юбку и делала примерку). Я вернулась в комнату, а там было темно от копоти. Пришлось мне быть в кухне, пока в комнате делали уборку. Виктор Иванович пришел меня звать к себе, но я отказывалась, т.к., я к незнакомым не хожу. Тогда Лев Парменович вышел в кухню, представился, и я уже должна была пойти к ним. Так началось  знакомство наше с Львом Парменовичем.

Весной 1912 г. дядя Сережа вышел в отставку на пенсию. Коля окончил гимназию.

Сняла квартиру, чтобы Коле было на первых порах удобнее жить. На лето в квартире поселилась медичка Четверикова.

Лето 1912 года работала в Буе фельдшерицей в больнице.

 

Учебный год 1912-1913 гг.

Осенью Коля поступил в университет на ф-т естествознания: географическое отделение. Жили коммуной (Плющиха 14): я, Коля, Вера Бухарина, Сергей (забыла фамилию, студент юридического факультета) и Александрова Надежда Ивановна, медичка из моего десятка, Вера с ф-та естествознания.

Занятия изменились. Общеобразовательные предметы закончились.

Незабываемы лекции профессоров Минакова (судебная медицина), Плетнева (терапия), масса примеров. Минор (нервные болезни), Кисель А.А. (детские болезни) и др. Лекции были увлекательные, конечно, приходилось все дома прорабатывать. Клиник у нас своих не было, приходилось ездить по всей Москве: Сокольники, Мещанская, Калужская, Миусская, площадь (акушерство). Здесь мы были разбиты на десятки, наш десяток был очень дружный. Коммуна наша была очень дружной, но к Новому году нас осталось только трое: я, Коля и Александрова («Башенка», как мы ее звали). Сергей уехал домой. Вера вышла замуж.

Случайно встретились с Лев Парменовичем, он меня познакомил с сестрой Розовой Зиной, курсисткой ф-та естествознния, наших же курсов. Лев Парменович часто звонил – спрашивал о Зине и жаловался, что она редко заходит к нему. Я с Зиной редко встречалась, я занималась по всему городу, а Зина в Мерзляках.

Потом Лев Парменович заходил, звонил. Он в этом году заканчивал Петровскую Академию. Мы решили через год пожениться. Я  1 ½  месяца работала в больнице в г. Буе, а Лев Парменович оформлял поступление на опытную станцию в Голодной степе в Самаркандской области (Средняя Азия).

Перед поездкой на работу в августе Лев Парменович приехал в Малавино познакомиться с мамой и братьями, вообще с нашей семьей и проститься со мной до зимних каникул.

1913-1914 уч. год.

В Москве мы жили вместе с Колей. Занятия у меня опять были по всей Москве. Мать Льва Парменовича приехала в Москву, чтобы познакомиться со мной. Пришли ко мне с Зиной. Произвела она на меня очень приятное впечатление.

В декабре в каникулы я приехала в Голодную степь, предварительно заехав к родителям Льва Парменовича.

Семья Льва Парменовича жила в Кашире Московской губернии. Отец Родов Пармен Петрович – почтовый чиновник (сын дьчка Орловской губернии), несколько странное произвел впечатление – любит болтаться на бульваре, разговоры о встречных гимназистках и так далее.

Мать – Татьяна Егоровна – домохозяйка (дочь священника с Украины), очень симпатичная женщина, семьянинка, приятная в общении, любящая семью и заботливая.

Кроме Льва Парменовича у них был старший сын Леонид, его не было дома, он на нелегальном положении был в это время где-то в Польше.

Дочь Софья замужем за машинистом ж/д Владимиром Петровичем, жили отдельно, у них уже были 2 сына: Боря лет 9 –ти и Лева 7 лет, семья приятная.

Зина, довольно эгоистичная курсистка естественного отделения, тех же, что и я, курсов в Москве.

Итак, еду в Азию.

До Ташекнта 4 ½  суток в поезде, последний день одна во всем вагоне. В Ташкенте пересадка на Самаркандский поезд, попадаю в вагон набитый узбеками (сартами, как их тогда звали). Играют на 4каких-то непонятных мне инструментах, поют. По узбецки говорят. Продают яблоки, абрикосы – когда я спросила, сколько стоит яблоко? – сказал 10 копеек вся корзина. Я конечно не могла взять всю корзину, а одно яблоко он не продал, или не понял меня, все твердил  «вся корзина».

Так доехали до Голодной степи. Лев Паменович работал на опытной с.х.станции. Был заведующим лабораторией.

У Льва Парменовича была квартира с полной казенной обстановкой – целый дом из 3 – комнат. Питались коммуной: Лев Парменович, Бронислав Владимирович (лаборант) и Иван Никифорович (лаборант). Прислуга была приходящая, готовила у нас. Голодная степь произвела на меня приятное впечатление. Тепло, солнце греет. Через несколько дней появился Леонид. Он стал работать на опытном поле метеорологом наблюдателем, но эта работа его не удовлетворяла, и он стал готовить себе фотокамеру для фотографирования на улице и к весне работу бросил и переехал в Ташкент, где и стал заниматься фотографией. Тогда были в моде ходячие фотографы с большим ящиком, где и снимали и проявляли тут же в ящике не глядя. А месяца через 2 Леонид уехал на юг – Средняя Азия ему не понравилась – нет леса, нет гор. И больше мы о нем не чего не знали. Я уехала в Москву 13 января 1914 года. Была очень теплая погода, цвели одуванчики, все было уже зелено. Так не хотелось уезжать опять к снегу. Но дело звало в Москву.

Занятия начались напряженные. Было разрешено в счет государственных экзаменов сдать экзамены по 5 – ти предметам.

Приехал Ваня с Лидой, остановились у нас. Мы с Колей жили в Староконюшенном переулке на Арбате. Была у нас большая комната в полуподвале, но очень сухая.

Занятия закончились, экзамены сданы. Июнь 1914 года.

Я поехала в Голодную степь, подала заявление в Ташкенте, чтобы работать в больнице в Голодной степи. Больница и амбулатория были организованф в поселке Спасском в 3-х км от Голодной степи. Находилась больница и амбулатория в ведении Переселенческого управления. Прошло 2 недели с момента подачи заявления, а ответа все нет. Я пошла в амбулаторию. На работе оказался фельдшер Коваль и акушерка Антонида Владиславовна. Познакомились. Осмотрела все – оказалось 2 палатки – больница, амбулатория и аптека. Мне предложили начинать прием за врача. На следующий день я пошла работать. Коваль сказал, что врач очень рад и просит взять все в свои руки в амбулатории. Началась самостоятельная работа и.о. врача. Он пришел в амбулаторию и попросил меня заняться и больницей. И я его больше не видела.

В июле была объявлена война. Лев Парменович был мобилизован и направлен в г. Катта-Курган Самаркандской области. Скоро и я туда переехала. Поместились в бывшем офицерском собрании. Между рам на крыльце всюду жили ящерицы. К 1 сентября я поехала в Москву.

В поезде было что-то невероятное. Даже в уборной ехали люди. Наконец, в Сызрани нам – учащимся дали отдельный вагон, правда, вагон был дачного типа. Между скамейками поставили корзинки, сундучки и легли сплошной массой. В коридоре между скамьями (одиночный стул) тоже поставили корзинки и легли мы вдвоем, причем можно было лежать, только согнув колени, переворачиваясь на другой бок вместе. На полу легла студентка с мужем и ребенком. Ноги их были под нашими скамейками. Ходили только по перегородкам, а иногда и по лежащим.

1914-1915 учебный год.

В Москве начались занятия, как обычно. Коля не приехал. Жила в районе Таганки у однокурсницы.

Было постановление сократить 12 – семестр, следствием чего было уплотнение занятий. Заниматься приходилось очень много и опять по всей Москве. Теория закончена в декабре 1914 года. Государственные экзамены с 1 марта 1915 г. Я не могла держать экзамены.  Окончив занятия, я поехала домой проститься с родными и потом в г. Катта – Курган. Приехала в конце января 1915 г.

Это небольшой городок, утопающий в зелени. Жили мы на берегу большого арыка, снабжающего город водой. Ширина его была метров 6.

Весной окна нашей квартиры выходили на арык, т.к. мы жили в военном городке, окруженном со всех сторон забором и только наш (бывший офицерский дом) составлял одну часть забора.

Лев Парменович питался у знакомых, а я брала кашу из солдатской кухни, т.к. боялась что-либо другое, есть.

Пошла в больницу, поработать мне предложили в операционной, я благодаря своему положению отказалась и стала на правах вольнослушателя на амбулаторных приемах.

При больнице был очень хорошенький домик – родильное отделение из 3 – х комнат. Когда я сказала доктору, что я кандидатка в родильное отделение, то он на меня поглядел удивленно и сказал, что по местным понятиям это неприлично, и что за все время его существования там было трое родов – двое беженки и одна беспризорная. Но я сказала, что я буду четвертая. Тогда этот домик отделали масляной краской, он был такой уютный.

И вдруг за неделю, перед тем как мне надо было переселяться, санитарку перевели в тифозное отделение, а в это время свирепствовал тиф, осложненный менингитом. Пришлось готовить комнату в квартиру (у нас было 5 комнат). И вот 23 /11 – 15 по старому стилю появился первенец Юра.

Пришлось искать домработницу – предложил старший солдат (каптенармус) свою жену с 6-летним ребенком.

3 дня шло хорошо, а на 4-ую ночь Маша говорит «что-то моя Леночка вся горит». Оказалось у Лены корь и пришлось ее и Машу отправить в родильное отделение, т.к. кроме тифозного отделения не было куда ее поместить. Пеленки пришлось отдавать стирать, куда-то уносил денщик. Потом Лев Парменович  проглаживал их сам с двух сторон. Кроватки детской у нас не было, вообще обстановки не было. – кровати взяли из казармы, стол и стулья из офицерского собрания, буфет на окне.

Юра спал на 2-х стульях, связанных вместе. И в первые дни, как мне разрешили вставать, я стала все приводить в порядок, и о! Ужас! Отодвинув от стены стул-кроватку – на стене обнаружила скорпиона и потом при тщательном осмотре комнаты еще 3 скорпионов на окне. Так началась наша жизнь втроем.

Знакомых у нас была только семья Николая Михайловича Гирш, его жена  Надежда Ксенофонтовна и Шура. Шуре тогда было 14 лет. Лев Парменович раньше у них и питался. Очень милые люди. Николай Михайлович работал землемером и из одной поездки на работу в район он не вернулся – попался басмачам. Шура была крестной Юры.

Снимал Юру Лев Парменович каждый месяц. В нескольких километрах от Катта – Кургана было опытное поле, где работал и жил Малыгин Василий Степанович, крестный Юры.

Я работала в амбулатории бесплатно, т.к. была нештатная. А штатные врачи должны были нести ночные дежурства, что я из-за Юры конечно не могла.

Лев Парменович был начальником караульной команды, охранявшей военнопленных (17 тыс., из них 120 офицеров).

Наша первая комната была очень большая, выходила окнами на арык и во двор. У окна видом на арык стоял стол. Размер его – по одну сторону стояло 12 стульев, и он представлял из себя 3 отделения. На внутреннем конце стояла швейная машина, по средине на матрасе лежал Юра, а на другом конце обедали. Нашим постоянным посетителем за обедом был доктор Забелин (военный врач обслуживал команду и военнопленных). Еще был стол канцелярия лично Льва Парменовича. Подоконники очень широкие, когда солнце светило со двора, Юра перекладывался на окно.

В личной канцелярии  Лев Паменович проводил только расчет и сюда приносили зарплату для команды, а потом Лев Парменович зарплату распределял уже в канцелярии (она была за стеной нашей квартиры и в том же доме) Поставщик мяса был узбек Нарбеков. И вот однажды утром приходит Нарбек нарядный, в шелковом халате, с тарелкой плова, завязанной в платочек, и говорит, обращаясь ко мне (Лев Парменович был на работе): « Я к тебе пришел, смотреть баранчука», т.е. Юру. «Ведь ты же его столько раз видел? – говорю я. «Тогда, говорит, — я не смотрел, а теперь пришел смотреть». Встал около Юры (Юра лежал на окне), посмотрел внимательно «Якши баранчук!» (Хороший мальчик) и положил ему на живот 2 серебряные полтиника (серебряные монеты по 50 копеек) и метра полтора кусочек шелковой материи, а мне передал плов. Такой обычай у узбеков. Потом Нарбек пригласил нас к себе в гости. Лев Парменович, я, помощница Льва Парменовича с женой пошли к нему. Дом был 2-х этажный, т.е. наверху одна комната с тремя стенами, а четвертая, открытая на балкончик. Посередине ковер, а по стенам скатанные в валики ватные одеяла. Для нас он достал еле живой столик и 4стула. У него оказалось 2 жены, но к нам вышла только первая жена лет 50, довольно некрасивая, лицо изуродованное оспой, приходил ее сын лет 19, очень красивый парень и девочка красавица лет 13 – это уже дочка 2 – ой жены. Она подбежала ко мне и подарила тюбетейку для баранчука, а ее мать в это время подглядывала из-за занавески (сюзане – «вышитой вручную» А.А.).

Приехал верхом их приятель, он сел прямо на балкончике на корточки и когда подали плов на блюде (по крайней мере, 4 порции), он так ловко брал его прямо четырьмя пальцами и очень скоро с пловом справился.

Когда мы стали уходить, то мужчинам подарили по халату, а нам женщинам по головке сахара (примерно вышина их см. 30) По их правилам надо было обязательно отдаривать. Это было очень трудно.  И наконец, кто-то посоветовал этой пожилой женщине подарить набор красок для лица, бровей итд. Такие специальные шкатулки продавались, и вот Лев Парменович привез из Самарканда, и я вручила Нарбеку для жены. Оказалось, очень угодила. Юра рос крепким, но когда ему было 4 месяца, были поносы, не поддающиеся лечению, и иногда ночь напролет мы с Львои Парменовичем носили его на руках. Юре всего было полгода, к нему приходили играть дети. 2 детей жили в казарме, вернее спали, а целый день были у нас. У старшего – Вокуленко умерла жена, и Лев Парменович разрешил взять детей в казарму. Девочка – помощница, 12 летняя девочка – дочка продавщицы из соседней палатки-киоска. Леля – дочка нашей прислуги. В Катта – Кургане мы жили до сентября 1915 года, а потом Льва Парменовича перевели в г. Керки Бухарские владения.

Мы ехали на пароходе по Аму – Дарье, а багаж был на барже, привязанной к пароходу.

Сначала поселились в маленьком домике, из мебели был 1 чемодан. Домашнюю работницу найти было нельзя. Денщик ничего не умел делать. Работать мне не пришлось.

Через некоторое время нам дали квартиру. Хозяйка подыскала дом с 2 ходами 6 комнат, во дворе кухня с 2 комнатами. Платили, что-то очень дешево.

Денщика переменили. К нему приехала жена с 3 детьми от 6 до 44 лет.

В их распоряжение мы отдали 2 комнаты в доме и 2 в кухне. Этот денщик прекрасно готовил (он имел свою кондитерскую и был до мобилизации завхозом офицерского собрания). Он мыл пол. Его жена стирала.

Лев Парменович часто уезжал – его пленные строили ж/д до Термиза. Зимы там не было. Юрочка в 9 месяцев хорошо стоял, начал говорить, в 10 месяцев ходил. Он хорошо рос, развивался, был крепким мальчиком.

В мае у Юры начались приступы малярии. Он очень ослаб. И я решила с ним выехать в Россию.

До Катта – Кургана Лев Парменович нас проводил. Из Катта – Кургана выехать было трудно, пришлось у Гиршей пробыть несколько дней, пока удалось достать билет, причем билет был только через Тулу, а не через Рузаевку, как обычно.

Когда пришел поезд в Тулу, то оказалось, что надо делать пересадку, а поезд ушел час назад. Юра в это время был очень болен, у него вновь появились ужасные поносы. Я пошла сама в кассу, Юра на руках, голова у него не держится, лежит у меня на плече. Пришлось билет бросить и взять другой, чтобы ехать с этим же поездом.

Приехали в Москву ночью, мест в гостинице нет. Трамваи переполнены, с наружной стороны вагонов солдаты прямо держались за окна вагонов, всунув головы в вагон. Вообще был ужас. Ночью приехали к дяде Сереже.

Но утром Юру как подменили – проснулся, сел есть и стал поправляться, но так его измотали болезни, что он разучился ходить и говорить. Приехали в Малавино.

Юра стал ходить на четвереньках, но окреп. Малярия прекратилась. Ходить стал нормально. Льва Парменовича перевели в Ташкент. В конце сентября 1916 года он приехал за нами в Малавино.

Заехали в Каширу, няню пришлось взять с собой. Юре уже было 1 год и 7 месяцев.

Ташкент 1916-1917 годы

В Ташкенте мы поселились в военном городке – это по Куйлюкскому шоссе, 3 – 5 км. от Ташкента.

Жили мы в отдельном 2- квартирном домике для офицеров, одну половину занимали мы, другую — помощник Л.П. военный чиновник.

Был двор и огород, много зелени и все это было окружено внушительным забором. На шоссе часто шли караваны верблюдов (переселялись киргизы на летние кочевья). Впереди шел верблюд с семьей – сидела киргизка верхом на верблюде, у груди ребенок, сзади нее, держась за спину тоже ребенок, а по бокам – в куржумах (карманы, перекинутые через спину верблюда) еще по ребенку. Киргиз шел рядом. Киргизка очень нарядная с большой белой повязкой (как корона) на голове. Она производила сильное впечатление. Следующие верблюды были нагружены утварью: всевозможные бутылки, чашки итп., все сделанные из фигурных тыкв, на последнем верблюде кровати – квадратные деревянные, рамы, переплетенные посередине веревками. Верблюды шли, подняв головы, позвякивая колокольцами, повязанными на шее.

Л.П. разрешил 2 военнопленным жить у нас во дворе. Они сделали себе глиняный домик и ухаживали за двором и огородом. Один был венгр, другой чех. По-русски почти не понимали. Они очень любили Юру, и Юра как-то понимал их и они его.

2/XI-16 г. родился Вадя. У Л.П. было много работы + гауптвахта за этих 2 военнопленных, что они жили не в казарме.

Весна ранняя – все цветет – вишня, яблони. И вдруг мороз, старожилы говорили «не бывалый». И все погибло.

Февральская революция

Подъем! Лев Парменович подает заявление добровольцем на фронт, с ним вместе еще 20 офицеров подали заявление. А когда надо было ехать на фронт, то… надо было отправить двоих – жребий – и Л.П. должен ехать – это был июль.

Поехали в Малавино. Л.П. отправлен на южный фронт, а я получила назначение и поехала с детьми в с. Молвитино (Сусанино теперь) Буйского уезда Костромской губернии.

Молвитино. VIII – 1917 – VIII-1920 гг.

Молвитино-это большое село, расположенное на возвышенности около 1 км высотой, с 3 сторон к двум речкам, одна – это дорога в Кострому, а 4-ая сторона – дорога в Буй, спуск в 4 км. от села. Население по религии – христиане, старообрядцы, единоверцы, немного жителей баптистов и дырники. Дырники поклоняются, молятся каждый в свою дырку. В доме (семье) сколько человек, столько и дырок в стене, а когда человек умирает, дырку замазывают. 3 церкви – христианская, старобрядческая и староверов. Один клуб. Село имеет 2 улицы параллельные, дома 1 и 2 этажные (собственные). Школа и больница. Больница занимает территорию, когда-то завещанную каким-то боярином, довольно большая, выходит на обе улицы. Посредине территории большой пруд с островом, на котором несколько больших красивых берез, устроены скамейки и стол. Вся территория больницы обнесена забором. На главную улицу выходят – въезд (ворота), амбулатория – (2-х этажное каменное здание), заразное отделение – типа барака длинное 1-этажное, посередине – 1-этажное здание – больница деревянная, а на другую улицу выходят служебные помещения – прачечная, кухня, колодец, сарай и дом для врача.

Амбулатория – нижний этаж, вверху квартира заведующего аптекой, приемная, 2 кабинета и посредине кабинетов перевязочная и аптека. Больница – 2 палаты по 7-8 коек, хирургическая операционная и дежурная. Персонал: 2 фельдшера, акушерка, завхоз, 2 санитарки, 2 сторожа, кухарка, прачка. Врача не было уже несколько месяцев.

Квартира для врача – отдельный дом во дворе больницы, очень удобный 1 – этажный, черный ход и терраса со двора, парадный с улицы, 5 комнат, кухня с комнатой для прислуги, ванна, канализация, хотя вода привозная с колодца. По всей территории были проложены деревянные рельсы, и сторож из колодца наливал воду в бочку и развозил в больницу, амбулаторию, заразный барак и квартиру врача. Обслуживали мы население ½ уезда: 6 или 7 волостей (Ильинская, Исуповская (родина Сусанина), Горинская, Андреевская, Троицкая). Ильинская на Шаче волость занималась хлебопашеством, Исуповскя – из дерева делали ложки, решета, лапти и детские игрушки,  Горинская – резные звери и др, Троицкая – жестянщики, детские игрушки (пароходы, поезда итд.), Андреевская – отхожий промысел, а летом занимались крестьянским хозяйством. Дома шапошников были обставлены по-городскому, хозяйство почти не велось, дома оставались  дети и экономки, а шапошники с женами уезжали в Москву (Зарядье), приезжали в декабре, шумно справляли масленицу и опять уезжали в Москву.

Личная жизнь началась с того, что готовить было не из чего и не кому – обед брали в трактире, молоко можно было достать, потом пришлось взять прислугу, муку привез Иван Владимирович.

Семья стала 2 детей и 2 прислуги. Были базары.

В больнице пришлось налаживать, первое время персонал был недоволен, но потом отношения скоро наладились и коллектив был дружный и работоспособный. Акушерка только выезжала и принимала амбулаторно. Пришлось заново организовывать родильное отделение, выселив зав. аптекой. Родильное отделение получилось хорошее. Заняли весь верх, было отделение родовое и 2 палаты послеродовые и комната акушерки, т.к. была только одна акушерка и 1 няня, дежурных не было, а акушерка тут и жила. Через некоторое время мне в детском интернате старшего возраста удалось для новорожденных заказать спец-кроватки, а до сих пор лежали в бельевых корзинах.

Было страшное время – появилась «испанка». Дали мне второго врача И.А.Доброхотова. Порядок был такой: я рано утром выезжала  по вызову в деревню, а И.А. вел всю работу в больнице. Я возвращалась на второй день к вечеру, т.к. не всегда удавалось доехать в первый день до вызывавшей деревни, потому что почти в каждой деревне, мимо которой проезжали, были больные. Деревни представляли ужасную картину: болели почти поголовно за исключением 3-5 человек, даже не могли выехать в поле или дать корм скотине, которая наполняла всю деревню мычанием и блеянием. Этим не болеющим давался инструктаж, как давать лекарства и как держать со мной связь. Лекарство они же должны получить у нас в аптеке, а выписывалось лекарство четвертями. Ночевали мы или просто в тарантасе, или, если была школа, то в классе на голых партах. Возвращались на второй день, поздно вечером. А с раннего утра следующего дня по деревням ехал Иван А, а я оставалась в больнице. А фельдшерица П.Д.Лисицина ездила по 3 суток. Смертность была небольшая. Совершенно не было вызовов в Ильинскую волость, но не хватало времени поехать узнать – в чем дело? И наконец, уже в конце эпидемии получила от местного священника донесение, что он без конца хоронит от какой-то болезни умирающих за 2-3 дня. Поехала, оказалось та же самая испанка, но в очень острой формк и сразу с воспалением легких. Пришлось там посадить фельдшерицу. Это было уже в конце эпидемии. Врача забрали в Буй. Потом начался сыпной и возвратный тиф. Мест в больнице не хватало. Пришлось искать помещение. Под сыпной тиф отвоевала соседнюю школу и дом, а под возвратный тиф еще дом напротив моей квартиры. Ездили по деревням и постоянно возвращались с насекомыми на платьях. Персонал был увеличен и вновь дали врача А.В.Осипова, местного жителя. Стало легче работать. Во время подготовки школы для больницы привезли больного лет 23 без сознания с высокой температурой. Осмотрев его, диагноз не могу поставить, советуюсь с фельдшерами (один тут работал – 20 лет, другой – 12). Не знаем, что за болезнь. Положили его в новое отделение (в школу), на ночь посадили около него сторожа, ночью один раз ходила сама, 2 раза фельдшер. Придя к больному часа в 4 утра, сторожа около больного не оказалось, а больной в бреду, без сознания. Пришлось у больного остаться фельдшеру. Наутро я уволила сторожа, он пошел жаловаться в комитет бедноты. Конечно, комбед встал на его сторону. Я подумала, если я уступлю и возьму его обратно, то конец дисциплине. Перед исполкомом пришлось поставить вопрос – или я, или сторож. Конечно, осталась я, и это было очень хорошо, так как из новых членов коллектива некоторые поддерживали сторожа. На другой и третий день диагноз был поставлен «оспа натуральная». Все тело с ног до головы было покрыто папулами. Откуда, где оспа? Пришлось послать фельдшерицу прививать оспу, но, пробившись сутки, фельдшерица  вернулась, не сделав не одной прививки. Надо ехать самой. Созываю сход. Начинаю объяснять, что надо привить – ответ «на лице остаются рябины – это риза господня и в рай дорога обеспечена» (там было много старообрядцев) Меня берет ужас. Берет слово их начетчик. Дело в том, что этот начетчик лежал у меня в больнице с флегмоной ноги около месяца и всегда со мной спорил по поводу моих бесед. У меня было правило, вечером часов в 8, когда я уложу детей спать, идти в больницу и проводить с больными беседы на разные темы. Слушаю его и сама себе не верю: «Вот что, ребята, коли она сама приехала, да говорит надо прививать, значит — надо. Уж я ее в больнице проверил, спорил я с ней, все выходит по ее». И все стали прививать. Больше заболеваний оспой не было.

Как будто все кончилось благополучно, и испанка, и тиф. А в одной деревне из года в год брюшной тиф. Еду. Сход. Оказывается, эта деревня живет не дружно. Это остатки крепостного времени. Они были 3-х помещиков. По деревне протекает речка, разделяющая их на кусочки. Оказывается после больного нельзя стирать белье, а надо сначала выполоскать в речке и солому, на которой спал больной, тоже спускают плавать по речке. И в этой же речке берут воду для питья. Много повозилась я с ними, но все — таки последнее время тиф не появлялся. Вот так и приходилось работать. Дошла я до того, что комиссия дала 1 ½ месяца отпуска. Я как приехала домой, так и пролежала месяц, вставала только есть, даже за детьми не следила. Пролежала месяц и вновь стала человеком.

В 1918 году в феврале приехал Л.П. При нем Юра болел воспалением легких. В конце марта кончился у Л.П. отпуск. Он болел в армии тифом, был признан больше негодным к военной службе и имел 2-месячный отпуск. Он поехал в Голодную степь, а я с детьми побоялась. В Ташкенте был голод, а я в это время имела право (распоряжение из Костромы за хорошую работу) брать обед их больничной кухни. Следовательно, основная еда была, да и население относилось ко мне очень хорошо. Нередко было, что кто-нибудь из крестьян приедет и скажет, пошли ка матушка к забору, вот тут я тебе бросил пудик овса или картошки. Расплачусь, и мы с картошкой. А вообще я получала обед из больницы, няня ела суп, а я чечевицу (няня ее не ела). В этот год уже вскопали участок между домом и заразным отделением и были свои овощи. Вообще было много трудностей с питанием и одеждой. Спасибо людям – например, кружева (я их любила, и они у меня были) мне меняли на муку на мельнице, ботиночки вязала детям из кромок бинтов.

Меняла что могла. На керенки (20 и 40 руб.) ничего нельзя было купить. Помню, принесла женщина молока – даю юбку, «нет, не надо, как бы шапочку». Оказывается, ей надо было для ребенка панамку. Поплакала я, потом обозлилась, разрезала юбку и сшила из нее 6 или 8 панамок и за каждую получила по четверти молока. Да, много было всяких историй, печальных и смешных, и по работе, и по дому. Когда Л.П. уехал, дети спрашивали, а где папа, почему не пишет? В то время проходили «Дутовские» события и мои письма и посылки в Голодную степь возвращались из Москвы обратно с пометкой «За прекращением сообщения возвращаются обратно». От Л.П. тоже получила только одну открытку, сообщение, что доехал до места.

Детям я дарила книги, делала игрушки и говорила, что это папа прислал с вороной. Детей всегда интересовало, какая же из ворон принесла.

Никогда не забуду – под вечер прибежал, буквально прибежал такой невзрачный мужичок. Мальчик зарезался. Взяли земских лошадей (тогда уже все было советское, но за врачами и станцией оставалось «земские»). Даже официальные бумаги из райздрава писали «земскому врачу». Поехали я и Василий Иванович – приезжаем: на лавке лежит мальчик, лет 14, живот прикрыт рваной ватной курткой, а под ней рана, покрытая листом подорожника и свеклы. Положили на стол, смотрю – рана глубокая, мне даже показалось, что я потеряла сознание. А Василий Иванович говорит «Ничего, вот так». Смотрю, он берет пинцет и наматывает вату  на браншу, потом второй пинцет наматывает уже на обе бранши вместе, запускает в рану и вытаскивает кишечник, уже тут я очнулась. Осторожно осмотрела кишки, ранения не оказалось, протерла спиртом, Положили обратно, Зашили рану. Уложили мальчика на лавке. Сказали «лежать на спине», а завтра утром не кормить и привезти его ко мне в больницу – везти также лежа на спине, на сене. Оказывается, мать ребенка была прислугой в Буе, вообще семья бедная. Мальчик пас овец, овцы пошли в овес, он побежал за ними, прыгнул через канаву и вывшим у него ножом прорезал живот слева ниже пупка и кишки выпали. Привезли ребенка, но как он себя вел!! Ни одного движения, и ни одного куска чего-либо привезенного матерью без моего разрешения мальчик не съел. Выжил и даже температура не поднималась.

Или во время операции (вынимала щипцами ребенка при неправильном положении) – сестра, дававшая наркоз потеряла сознание.

Вызов в деревню – воды прошли 3 дня тому назад. Температура 40. Ручка в проходе, кожа и мускулы содраны, ребенок мертв!

Да много таких случаев, что становилось страшно, ночи не спала.

Иногда на несколько  дней брала в больницу здоровых детей, чтобы дать возможность матери съездить в Сибирь за хлебом. Ведь в то время питались ужасно – отруби, крапива, очистки картофеля, кора деревьев…

А как лечить?  — вместо сердечных средств давали 100 г чая – это на ½ то уезда! Как-то, даже странно сейчас, что смертность была очень маленькая.

Из персонала умер Василий Иванович, этот замечательный человек. Он был высокий, нескладный, вечно руки у него как бы болтались, не красивый очень, но дети его очень любили. Был случай – девочка лет 2 села в чугун с кипятком, вся страшно обожглась. Боль сильная, но когда Василий Иванович ее перевязывал, со своей манерой шутить, девочка не плакала, если ее перевязывал другой – это были вопли. Можно бы рассказать многое из жизни больницы. Но вот 1920 год. На май получила сразу от Льва Парменовича целую пачку писем. И потом и сам он приехал за нами.

В августе мы уехали из Молвитино. Очень тяжело было уезжать. Все плакали, так сжились за 3 года совместной работы, за 3 года тяжелой жизни.

Да, еще забыла и должна рассказать. Был Хрусталев Евгений Николаевич, строитель, мы с ним вместе без всяких архитекторов и инженеров делали планы перестройки школы и 2 домов, переоборудованных для больницы.

Спасибо вам, добрые люди, сослуживцы, больные, за ваше теплое отношение, которое я всегда чувствовала. Я никогда не забуду Молвитино.

1920 г. Голодная степь.

Приехали вновь. Только Льву Парменовичу пришлось заведывать опытной станцией. У меня больница здесь, родоотделение и хирургическое в Спасском (3 км.), где раньше была больница и амбулатория переселенческой организации, заразное отделение в Удькум –Салыке (5-7 км.) и я одна. Для разъездов у меня была пара лошадей и кучер – военнопленный Лазарь. Когда я уехала в заразное отделение, брала с собой детей и там они гуляли, ловили черепах под присмотром Лазаря. Прислугу нельзя было найти. Больница представляла из себя кошмар – это бывшее помещение хлопкового завода. Несколько комнат подряд (5-6), двери всех выходят на балкон, вернее, это просто навес, потому что не боковых стен, ни фасада не было. Больные лежали в своей одежде, тут же были и их личные запасы, вплоть до соленого сала в кадочках у кровати, лепешки и фрукты под подушками. Я сразу пошла в райздравотдел. Там развели руками.  «Что есть, а дальше от Вас зависит». Было очень трудно, т.к. завхоз Луценко был очень тяжелый человек. Было у нас помимо моей пары лошадей еще 5, которые обслуживали главным образом его участок. Удалось навести порядок, одеть больных, вывести их запасы, построить ванну.

Прием вела с переводчицей, т.к. основное население было узбеки. 21 год – на Волге голод. Приехала масса оттуда людей – семей, они были где-то устроены, а расположились у вокзала, примерно заняв площадь ½ км. Некоторым удавалось идти в работники к жителям поселков, тогда забирали всю семью. Но когда заболевал работник, то его и всю его семью везли и оставляли у меня во дворе больницы. Образовался второй лагерь. Пришлось делать забор и ворота держать на замке.

Появились среди приезжих случаи сыпного тифа.

Дома после работы ходила с детьми своими, завхоза и рабочих (5-6 человек) собирать падаль яблок в фруктовый сад станции. Потом пекла яблоки на всю компанию. У нас был и поросенок, Матрена Ивановна, куры, кролики. Выдавали паек, вместо риса – шелу (неочищенный рис). Следовательно, было чем кормить животных наших. Добавочно Матрена Ивановна получала почти ежедневно ½ ведра яблок. Лев Парменович ходил на охоту – было много уток, фазанов. В декабре я заболела сыпным тифом. Лежала в хирургическом отделении.

 

В начале 1922 г. Льва Парменовича перевели в Ташкент в Наркомзем – работа ему там не нравилась. Я с детьми осталась в Голодной степи. Дети болели малерией.

В отпуск я поехала в Ташкент. Жить негде. Лев Парменович жил в лаборатории. Ему дали тоже отпуск и мы поехали на опытное поле под Ташкентом, кажется поле им. Шредера к Зайцевым, хорошим знакомым.

Так как, малярия не давала покоя Льву Парменовичу и детям, пришлось поднимать вопрос о выезде из Азии. Врачи уже демобилизовались, но Ташкент это распоряжение спрятал. Врачей ловили в вагонах и возвращали на работу. Я пошла на комиссию. Встретили меня словами «Что это с Вами? От Вас половина осталась». Ну, думаю, все будет хорошо. Но вдруг предкомиссии говорит: « Отпустить не можем, ведь Вы сами пришли, если бы Вас на носилках принесли». Ведь это страшное издевательство, я поняла, как иногда больные в комиссию бросают чернильницы. Но один из врачей говорит, выйдя из комнаты: «поезжайте, только скажите, когда поедете, я выйду в этот день дежурить на вокзал». И я поехала в Голодную степь сдавать дела.

Льва Парменовича командировали в Москву. На вокзале в Голодной степи Лев Парменович с детьми поехал еще в Ташкент, а я несколько дней еще оставалась в Голодной степи. У нас была собака, она постоянно играла с детьми и вот она тоже пришла провожать. Я видела впервые как плакала собака, а потом она постояла около меня и бросилась вдогонку поезжу. Дня через два поехала и я. Эти дни собака буквально ходила за мной по пятам и тоже со слезами проводила меня. И когда Лев Парменович года через 3 приезжал в Голодную степь, на опытной станции собаки с лаем набросились на него, и вдруг одна из собак стала лизать ему руки. Вот друг – собаки!

Действительно, на вокзал пришел дежурный тот врач, и я благополучно уехала. Приехали в Москву и мне сказали, что задерживают в Ташкенте врачей незаконно. Льва Парменовича тоже освободили от Ташкента.

Приехали в Малавино. Я вновь поехала в Буй. Получила назначение организовать пункт в усадьбе Петровском, раньше тут был детдом. В одну из поездок в райздрав г. Буя произошел следующий случай: я стою, вдруг падает мужчина, я думала он потерял сознание, наклоняюсь, чтобы помочь, а он хватает меня за руки и говорит «Откуда ты взялась, кланяюсь тебе в ноги. Поедем опять к нам» Оказался одним из моих бывших больных в Молвитино. Я ему говорю, что я уже работаю в Петровском. И через несколько дней ко мне пришли в Петровское трое представителей: двое из Ильинской волости и один из Молвитино, вновь звать меня в Молвитино. Я не могла ехать. Я была очень тронута, и в тоже время и расстроена. Ведь они прошли 40 км. Лев Парменович поступил работать в Вологду на молочный завод в лабораторию. Я должна была отказать им. Я жила с детьми в Петровском, Лев Парменович иногда приезжал, т.к. Петровское было км. 5 от ж/дороги. Это был уже 1923 год.

Организовала пункт. Кабинет врача, аптека и перевязочное, ожидальня. Эта часть дома имела отдельный вход (парадный), а персонал имел ход черный. Кроме меня была фельдшерица П.Д.Лисицина и сторож женщина с матерью (беженка).

Детям было скучно, т.к. у них не было друзей. Наш дом стоял на крутом берегу р. Кощи, на другом берегу была деревня и школа. Вот первые Юрины сочинения.

Больные  шли охотно, но мне хотелось со временем организовать акушерский пункт стационарный.

Было очень обидно: у меня акушерка, а мимо нас идут за бабкой – повитухой. Был у меня такой случай: акушерка на несколько жней уехала, и вдруг ночью вызывают к роженице. Это только через речку, иду. Все основательно подвипывши. Праздник был в деревне. Пациентка лежит на кровати, тараканы ползают по ней. Положение поперечное. Готовлюсь, а пьяный муж говорит: « Не дам рукоприкладство делать». Схватки. Сижу час. Нет и нет, не трогать. Ухожу домой. Темнота. Это был октябрь. Меня провожает отец. Говорю ему всю дорогу, что может быть. Я взяла у них расписку для их устрашения. Сижу (не до сна), делаю парики изо льна для артистов школьников 1 кл. Юра пошел в школу. Через час стук – прихожу, больную успели стаскать в печку, и весь живот исцарапан, терли соломой. Поворот сделала, но ребенка не могла откачать. Проводила беседы. Показывала «волшебный фонарь». Решила в Петровске купить корову. Но это не так просто. За корову надо хлеб-зерно. С трудом достала. Прихожу, а хлеб уже не надо, давай деньги. Деньги достала, а что делать с хлебом? Спасибо, несколько моих больных взяли хлеб и свезли на базар. Цены на все менялись очень быстро. Вообще время было трудное. В школе помогала ставить спектакль.

В январе 1924 года Льва Парменовича вызвали в Москву работать во ВНИИГиМе, а в марте и я с детьми переехала в Москву. Все было подготовлено к открытию акушерского пункта. Вообще уже налаживалась  хорошо акушерская помощь, вместо повитухи обращались к акушерке. За эту работу я уже была спокойна.

1924 г. Москва. Март. Угол Старое шоссе и пр. Соломенной сторожки 4 / 15. Поселились мы в этом доме, вернее полдома низ, без кухни и туалета, это оставалось в другой половине. Верх не жилой – без окон и дверей. Ни электричества, ни водопровода, ни канализации. Была одна голландская печка, которая и обогревала, и готовили в ней, вставая на колени (чугуны, ухваты) или приседая на корточки.

Перед домом был участок – аллея липы и березы, где потом дети играли, а слева свободный кусочек земли, потом тут разбили огород, у каждого из мальчиков была своя грядка.

С осени Юра пошел в школу 2 класс, а Валя а 1 еласс. Лев Парменович работал в ВНИИГиМе. Я первое время была без работы, состояла на бирже труда, периодически работала на неотложной помощи. Работа была очень тяжелая: три пункта неотложной помощи имели один мотоцикл. Например, пункт неотложной помощи Марьина роща, Грузины и Арбат и один мотоцикл. Было много неприятностей. Еще посещала консультацию детскую, знакомилась с детской кухней. 2 раза замещала врача помощи на дому в нашем районе. А в 1925 г. уже была на постоянной работе помощи на дому. Пункт помещался в амбулатории. Тут же была и больница, 2 палатки. В Тимирязевский академии (уд. Прянишникова, 29) место наше был стол и один стул под лестницей на 2 этаж, тут же, вместо второго стула стоял большой сундук с грязным бельем. Сестра приходила к 9 часам утра, я к 11 час., а в 12 уже уходила на участок, обслуживала все население от рождения и до смерти.  Ко всему этому было 3 дежурства по неотложной помощи – 2 ночные с 5 час. Вечера до 8 час. Утра и одно суточное – воскресенье с 8 час. Утра воскресенья и до 8 час. утра понедельника, после дежурства прямо на работу. Специалистов консультантов у нас не было. В амбулатории работали только терапевт и хирург. Вызывали консультантов из 2 клинической больницы. Когда узнавали, что я работала по всем специальностям, то консультировали по телефону, а не приезжали. Отправить в больницу было тоже  трудно: был такой случай урологический больной, никак не могли добиться места в больницу, и тогда отправили с диагнозом крупозное воспаление легких. Ренгена не было. Надо было больного отправить на комиссию на пенсию – отправляю больного для обследования в больницу с язвой желудка, хотя там явный рак желудка и печени, но мне надо ренген. И, о, ужас! Мне больного возвратили, при этом его обратно тоже привезла перевозка, а не обследовали. Что делать? Прошу в академии лошадь, отправляю больного в больницу Достоевского, прошу обследовать и обязуюсь больного взять обратно, как больница позвонит. Вызывают в Минздрав и объявляют: «За неправильное пользование перевозкой и умышленно измененный диагноз налагаем на Вас штраф, и публикуем в медицинском сборнике». Я говорю: « Дело ваше, но больной у меня в больнице Достоевского, следовательно, больного бы надо положить». «Ах, так! – значит, Вы правы». Этим и кончилось.

А участок был громадный – от Виндовской (Рижской) ж.д. до Окружной, до фабрики им. П. Алексеева. Дома дети разводили клубнику, малину, цветы. У детей на грядках свои посевы: репа, бобы, горох, морковь. Компания у детей сразу стала большая.

В этой же амбулатории стала работать участковым врачом, т.е. и прием и помощь на дому. Через год эксперт, заведующая  терапевтическим отделением, ординатор больницы итд., а с 1934 года маляриобиолог, потом районный маляриобиолог, потом зав. малярийной станцией Тимирязевского района, которую мне же пришлось и организовывать. Следовательно, весь район со всеми болотами, прудами, а так же амбулатория на моих плечах + моя же амбулатория, где я тоже маляриобиолог.

На ул. Прянишникова была организована детская поликлиника, а амбулатория переехала на Лиственничную аллею. Состав малярийной станции: я-заведующая, лаборант, 2 бонификатора.

Летом Лев Парменович с детьми обыкновенно выезжал в Малавино.

В 1927 году к нам приехал отец Льва Парменовича, розов Пармен Петрович и Володя Теряев. Володя поступил в школу вместе с Вадей. В апреле 1929 г. Юра заболел скарлатиной, которую никто из врачей не признал (сыпь была только на тыльной стороне левой кисти). А у меня еще двое школьников. Вдруг занесут в школу! Страшно волновалась. Юру изолировали в заднюю комнату, и входила к нему только одна я. Но со школой все обошлось благополучно. А на 5 неделе у Юры появилось типичное шелушение. Тогда уже врачи признали скарлатину.

Юра много рисовал и выдумывал ребусы.

В 6 классе в январе Вадя заболел гриппом, а потом какая-то слабость, головная боль. Решила взять его из школы, чтобы отдохнул. Купили ему кроликов. Занимался очень охотно, заготавливал корм, кормил. Одно лето давал поголовье до 40 штук (от 2 маток)

Кончил Юра 8 класс и школа стала 8- летка. Юре уже 14 лет. Его не принимают ни в техникум, ни на рабфак. Пришлось Юре и Володе (он оставлен на 2 год, не захотел учиться) пойти в ФЗО. Вадя (на следующий год стала школа 10-летка) нормально продолжил учебу.

В 1931 г. мама переехала к нам. Ваня с семьей в Среднюю Азию. Настя осталась у нас. В 1931 году Настя уехала в Среднюю Азию к родителям. Дедушка Пармен Петрович умер.

В 1937 году мы переехали на Красностуденческий пр. д.10а кв.19. 5 этаж. Квартира из 3 комнат. Паровое отопление. Плита и ванна топились дровами. Большой балкон с западной стороны. Двор сами приводили в порядок. Посадили липы – аллея соединяет дд. 10 и 10 а. По краям тополя, кусты сирени, жасмин.

Цветы посадили на балконе в ящики. Как жаль цветника т ребячьего огорода, вообще участка на Старом шоссе.

Переехали мы впятером: Лев Парменович, Юра, Вадя и мама. Володе там оставлена комната.

Юра уже учился в МАИ,  он окончил ФЗО, и его хотели отправить на Дальний Восток, но потом все уладилось, стал работать в мастерской ЦАРБ и по путевке пошел на рабфак. Это было очень трудное время. Юра и работал, и учился. На работе у него шли дела хорошо. Его несколько раз премировали и доверяли ему охрану самолетов иностранных гостей. Володя тоже кончил ФЗО, работал и уже в это время был в ин-те МАДИ.

Вадя кончил 10-летку и поступил в ТСХА на Зоо ф-т.

В марте 1938 г. Юра женился. Семья пополнилась Алой (Михайлова Александра Андреевна). Студентка МИХМА. Отец ее Андрей Михайлович политкаторжанин. Очень симпатичный человек.

Живут они в поселке б.политкаторжан на ст. Строитель Северной ж.д.

Мать Васса Гурьевна, домашняя хозяйка.

В апреле справили нашу серебряную свадьбу и Юрину. Были все родные. Все мальчики были вместе. В августе я, Лев Парменович и Вадя поехали на 2 недели отпуска к Нине Мальцевой (моя двоюродная сестра) на р. Нею в д. Потрусово. Там Яков Иванович заведовал сплавом леса. Жили мы наверху в комнатке с одной кроватью и одной табуреткой, окно без стекол, Вадя на сеновале. Питались вместе с Ниной. Погода была очень хорошая. Прямо от деревни начинался лес, а с другой стороны река, чудесная река! Рыбы было очень много. В лесу малина, черника, грибы. Черника прямо сплошным ковром. Масса уток. Вадя впервые охотился, и первая охота была штук 6-8. Вообще мы все были очень довольны поездкой.

28.10.1940 г. родилась Мара (Маргарита). Ала окончила институт, но ей дали отпуск на год.

1941 г. Лев Парменович уехал в Алма-Ату в университет принимать госэкзамены. Вадя на преддипломной практике, на кон. З-де им. Буденного в Сальских степях. Юра практика 41 з-д.

22 июня неожиданно – война. Все пошло кувырком. Затемнение. Налеты, ночные дежурства, среди ночи в темноте в подвал (бомбоубежище). Потом мама стала уходить с вечера в бомбоубежище. Потом началась эвакуация. Срочно выехала ТСХА в Самарканд. В квартире Константиновых (2 этаж) осталась одна бабушка. Тогда мама переселилась к ним, а ночью во время налета приходила я туда, закрывала окна, стелила ковер и подушки в коридоре и укладывала обеих бабушек, а сама дежурила у двери. Юра по 2 суток не приходил домой, а приходил, спал, как мертвый, даже во время бомбежек не могла добудиться. Тогда стал спать в ванной комнате, на ванну клали чертежную и гладильные доски, и на них он спал. Непрерывно предлагали, вернее, требовали, эвакуировать Алу с ребенком. Наконец пришлось Алу с Марочкой и вместе с ней сестру ее Олю с Вовкой (5 лет) отправить под Свердловск к соседской домработнице, которая поехала домой и обещала там устроиться.

Вернулся Лев Парменович, очень тяжело все переживал. Водный институт поехал за Волгу искать место для эвакуации института, а пока выбирали, там все заняло военное ведомство.

Вернулся с практики Вадя, отказавшись от брони, и добровольцем ушел в армию. Все тогда считали, что война кончится за 5-6 месяцев. Кто шел добровольцем, кто в фонд обороны давал что мог: облигации, одежду, пригодную для армии, серебряные и золотые вещи и т.д.

Вадю направили в Ярославль в военное училище. Володю в Горьковскую область тоже в военное училище.

Юра должен был эвакуироваться с заводом и несколько дней не приходил домой. И вот в эти — то дни срочно выехал Водный институт в Ташкент. Поехали мы (Я, Лев Парменович и мама) собравшись за 2 часа, так и не видев Юру. Ключи от квартиры оставили у соседки Вильямс Александры Николаевны. Вещи  уже давно были перенесены в заднюю комнату. Так торопились с выездом, а на вокзал приехали и сидели там до утра. Утром погрузились в товарный вагон. В вагоне посреди поставили печку, на пол поставили вещи и прямо на вещах вплотную друг к другу улеглись. Лев Парменович, я, Костяковы В.Д. и А.Н., Кондрашовы Ю.К. и Н.А. и 2 детей. Это была одна половина вагона нижний этаж. На нарах в таком же порядке Семихатовы и семья посторонняя, 2 – я половина вагона сотрудники же Водного института также плотно. Ехали 22 дня. Останавливались почти всегда не на станциях. Разжигали костер, грели воду. Когда успеет закипеть, когда нет. Пили по норме, по 1 маленькой кружечке и только маме давали две.

За весь путь имели 2 раза горячий обед. Почти не мылись, не раздевались. Вообще не  дорога, а кошмар. Приехали в Ташкент. Нас (Розовых) поместили в бухгалтерии САНИИРИ. Дали полевые кровати – раскладушки, страшно неудобные. Обедали, конечно, в столовой. Все было с томатом. Мама заболела дизентерией, положили в больницу, я там дежурила. Таня Малыгина приносила куриный бульон, кисель.

25 ноября на 12 день мама умерла. Как мама и говорила, что она, как маменька, которая тоже болела кровавым поносом, умрет на 12 день. Часов в 7 вечера я и Лев Парменович были у нее в больнице. Она ведь очень любила Льва Парменовича. Она сказала Льву Парменовичу: « Ты уж, батюшка, подними меня, положи повыше, и прошай, уже не увидимся больше». Лев Парменович ушел, а я осталась ночевать. Мама чувствовала неплохо, говорила, хорошо всех вспоминала. Кому что передать говорила, а часов в 9 язык стал заплетаться, невнятно говорила. Прощай. Как-то подмигнула глазом, улыбнулась, проглотила как будто что-то и все. Пульса нет. Жизни нет. Через  2 дня похоронили на кладбище в 17 ряду, было тяжело и грустно. Через несколько дней мы перебрались к Малыгиным, В.С. уступил нам комнату. Стали питаться самостоятельно. Я стала работать врачом п/дому. Обслуживала проф.-преподавательский персонал и студентов Водного ин-та Московского. Пропуска, пропуска, в столовой затируха жидкая, затируха крутая, иногда жареная дичь (черепахи).

Когда у Юры было готово для эвакуации, он зашел за нами, но уже нас не застал. Он с заводом эвакуировался в Иркутск. По дороге заехал к Але.

Итак, все в разных местах: я, Лев Парменович – в Ташкенте, Вадя на фронте, в декабре он окончил военную школу, Юра в Иркутске, Ала с Марой под Ачитом Свердловской области, Володя тоже на фронте.

Итак, мои воспоминания кончены 1941 годом.

Теперь уже 1974 г, май, вкратце напишу, что помню.

В 1941 году в ноябре эвакуировались с Водным институтом в Ташкент.

Первая потеря – 25 ноября 1941 года умерла мама, в больнице. Грустно, но что сделаешь. Время. Жизнь трудная.

Кое-ка в марте 1942 года с большим трудом удалось вызвать в Ташкент Алу с Марой (без вызова в Ташкент въезда не было).

Мара меня поразила- это был ребенок молчаливый, запуганный. Постепенно отошла и стала нормальным ребенком.

Вадя в декабре 1941 г. после окончания военного училища в Ярославле был в Москве, получили от него весточку.

Из рассказов А.Н.Вильямс, С.В. Астанова и др. Вадя выглядел очень хорошо и был очень видный в военной форме, всем им очень понравился, был несколько дней в Москве и отправился на фронт.

Был он в армии Рокоссовского командиром роты, писал с фронта, но ни на что не жаловался, несмотря на трудности. Был принят в кандидаты партии.

Из писем его помощника и из писем и со слов политрука его роты Виктора Лебедева узнали, что убит он был 11 июля 1942 г. снайпером, пуля прошла от щеки около носа и вышла в затылке. Надо было перевести бойцов на другое место, и Вадя, не смотря на обстрел, пошел сам, чтобы спасти эту группу и попал род пулю снайпера.

Был торжественно похоронен при всех воинских почестях, как полагается любимому и уважаемому командиру. Похоронен к запалу от деревни Крутая Орловской области Людиновского района, на земле, с которой уже прогнали немцев. Рота его была на очень хорошем счету, солдаты очень любили своего командира, который был одним из лучших командиров.

В 1943 г. Лебедев Виктор был у меня в Москве (после окончания военной школы) и рассказывал, как тяжело и трудно было на фронте, в окопах, но Вадя никогда не падал духом и старался всех подбодрить.

Получив извещение о гибели Вади, я слегла в постель, пролежала  с неделю. Никак не могла себе представить, что его уже нет. Очень, очень тяжело потерять такого сына. Как его любили товарищи и мальчики, и девочки, он всегда был с товарищами, и по их словам помогал постоянно тем, у кого не ладилась учеба. Очень любил спорт. Товарищи его часто бывали у нас в доме.

Я еще не могла прийти в себя, как новое горе: 14 декабря 1942 г. погиб Лев Парменович, при возвращении в Ташкент из командировки с правительственным заданием в Южный Хорезм.

Самолет, на котором Лев Парменович летел, упал в Пахта-Арале, пробил землю до грунтовых вод, которые скрыли самолет. Погибло около 40 человек (члены правительства и профессора) + 12 человек команды самолета. Было вредительство. Тела доставали трактором и там же похоронили.

С Львом Парменовичем в одну могилу похоронили профессора Макридина и доцента Козлова.

И остались мы в Ташкенте втроем – я, Ала и Мара. Жили у профессора Малыгина В.С. Очень тяжело было во всех отношениях. С трудом удалось из Иркутска Юру перевести в Ташкент в марте 1943 года.

Весной 1943 н. из Москвы в Ташкент приехал замнаркома. Мы встретились и договорились, что он меня вызовет в Москву.

В июне я получила вызов, как жена профессора Розова Л.П. с его документами для доклада в Наркомземе и МГИМ.

Приехала я в Москву, встретил меня брат Иван Владимирович Теряев, я у него остановилась – в квартиру было страшно войти – не решалась.

Пошла в институт с документами Льва Парменовича и зашла к Калинникову А.В. – профессору и товарищу Льва Парменовича по охоте, наш подъезд кв. 11 и меня уговорили остаться у них. У Калинниковых я пробыла три дня и немного освоилась и рискнула пойти в свою квартиру ( в ней жил доцент Гуревич с матерью и бухгалтер Иванова с матерью). И чтобы не быть одной, я договорилась с Ивановой, что они у меня останутся до осени (во дворе были огороды).

Работать я опять стала в поликлинике на Листвяничной аллее и малярной станции.

Идя по Листвяничной аллее, я постоянно встречала студентов, и иногда мне казалось, что впереди меня идет Вадя, я, зная, что его нет, все же старалась забежать вперед студентов и поглядеть на него, чтобы убедиться, что это не Вадя. А Вадя стоял перед глазами как живой, со своими чудными улыбающимися глазами. Слезы подступали, давило горло, но… Время тяжелое, 1943 г. осень.

Ивановы убрали огород и уехали. Приехала ААла и Мара с институтом. Надо выселять Гуревича, но он не хочет выезжать. Институт предлагал прислать студентов и выбросить вещи Гуревича из квартиры, но ведь отвечать то за такой поступок стала бы я. – пришлось подать о его выселении прокурору. Решение — выехать. Но Гуревич не выезжал, а подал апелляцию городскому прокурору.

Спасибо профессору Кондрашову С.К., который со мной вместе поехал к городскому прокурору. И здесь решение – «немедленно выехать». И опять Гуревич не едет, то квартира не подходит, то транспорта нет (наряд на транспорт дают в 8 час.), а он идет к 11. Наконец я пошла в райздравотдел, договорилась о нашем транспорте и его вывезли.

Отопления почти не было, плиту не топили, в кухне был погреб (кадки капусты). В комнате брат Иван Владимирович пробил дыру в дымоход и установил железную печку, которую сам и сделал, но топить надо было секретно – истопим печку и уберем до следующего вечера.

С питанием было плохо. Клюква со стертой сырой морковью и свеклой – деликатес. Мне давали в столовую пропуск – усиленное дополнительное питание (его звали «умрешь днем позже»). По этому у.д.п. давали обед из 3 блюд – суп – в основном крапивный, щавелевые щи, второе – картошка и третье вроде киселя. По этому пропуску мы с Алой обедали через день. Третье относили Маре, для Мары иногда удавалось брать обед из детских ясель.

Ала поступила на 2 курс Водного (МИТМ) института, ей разрешили свободно посещать лекции.

1944 г. февраль. Иван Владимирович остался с Марой, а я с Алой отправилась в роддом. Трамваи ходили ужасно – туда еле пробрались, а назад я с одеждой Алы от Хуторской шла пешком.

Все обошлось благополучно. 17 февраля родилась Аня. Теперь хлопоты о Юре: заявления, заявления. Удалось Юре приехать только в декабре 1945 года.

Ала окончила Водный институт. Стала работать в ТСХА, лаборантом на кафедре мелиорации, теперь там же работает доцентом. Юра работает ведущим инженером НИИ № 2.

Мара окончила Плодфак ТСХА. Аня тоже окончила ТСХА.

В 1961 году 14/III у Мары родилась Наташа Розова. Сейчас она учится в 6 классе.

1967 г. Родилась у Ани Сироткина Аня – в детсаде.

1972 г. родилась Саша Бицукова – в яслях.

По возвращении из эвакуации в 1943 году я работала в 9 поликлинике по малярии и заведующей районной малярийной станцией райздравотдела.

1955 год – малярию удалось ликвидировать, и малярийные станции были закрыты. Работа Тимирязевской и Таганской малярийных станций были признаны лучшими. Я была премирована денежным окладом.

После закрытия малярийной станции я была переведена в санэпидемстанцию паразитологом эпидемиологом. Это работа по кишечным заболеваниям по всему району, все лечебные заведения и все детские школы, сады, ясли, выезды в пионерлагеря и дачи ясель и садов.

В 1957 г. вышла на пенсию. В общей сложности проработала врачом 43 года, из них в Голодной степи – Самаркандская область чредняя Азия – 6 лет, костромская губерния Буйский уезд с. Молвитино (Сусанино теперь) – 3 года, в Петровском 2 года, Москва, Тимирязевский район – 32 года. Выговоров и взысканий не имела.

Была награждена:

1.Значок «Отличника здравоохранения»

2.В 1945 г. медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

3.1947 г. Медаль «В память 800-летия г. Москвы»

  1. 5/IX – 1947 г. присвоено звание заслуженного врача. Присвоено это звание впервые и в нашем районе было присвоено только 4 врачам.

Была премирована грамотами и благодарностями неоднократно. Ордена за выслугу лет у работников здравоохранения присваивались только один раз, были поданы списки, где мне назначался орден Ленина, но в списках не везде были представлены № приказов (списки подавались в очень спешном порядке) и потому, когда списки дошли до Верховного Совета, то были возвращены для проставления №.

Пока эта канитель длилась, ордена за выслугу лет были отменены. Таких неудачников в нашем здравоохранении оказалось 8 человек.

Людиновский район из Орловской области переведен в Калужскую обл. Людиновский объединенный городской военный комиссариат Калужской области № 536 от 3/VI – 1970 г. сообщил мне, что старший лейтенант Розов Владимир Львович внесен в Книгу Вечной Славы.

На фронте погибли и Теряевы Володя и Боря, дети дяди Вани.

Теряевы Дима и Владя – дети дяди Коли благополучно вернулись с фронта.

В настоящее время все мы в Москве: я, Юра, Ала, Мара с Наташей и Аня с Аней и Сашей и Мишей.

Дальше напишут воспоминания более молодые.

 

Родился           Умер

Корсаков Иван Матвеевич декабрист   —                       93-х лет

Теряева Анна Андреевна его жена         —                       88-и лет

Теряев Владимир Иванович сын           15/07-1838    12/07-1902

Теряева Анна Ивановна  его жена        6/08-1856      25/11-1941

Теряева-Розова Ан.Вл.                            16/08-1887         1985

Розов Лев Парменович                            4/03-1886       14/12-1942

Розов Юрий Львович                               8/03-1915            1994

Розов Владимир Львович                       16/11-1916      11/06-1942

Розова Александра Андреевна               22/05-1916          2000

Розова Маргарита Юрьевна                   17/02-1940

Розова Анна Юрьевна                           17/02-1944            21/12-1979

Розова Наталья Юрьевна                      14/03-1961

Сироткин Леонид Александрович       02/07-1938        20/08-1969

Сироткина Анна Леонидовна                11/07-1967

Бицукова Александра Михайловна       13/02-1972

Бицуков Михаил Ник.                             17/02-1937   24/12-1979

Суворов Виктор Валер.                           25/04-1982